Ты рождаешься на восьмой день Золотого Урожая — под едким кислотным ливнем. В грязном переулке твоя мать стонет и давится криками. Её ногти, покрытые чёрной копотью, вонзаются в руки лекарей, что принимают роды.
Мать выживет — но едва. Кровь капает на твои закрытые глаза, струится по незащищённой, воспалённой коже. И вот, когда тебя поднимают к небу — благословить бурей, ты отвечаешь единственным, что умеешь.
Ты кричишь.
Восемь лет ты растёшь среди простых людей — в Скэнте, убогом укреплении на южных берегах Бримстоунского полуострова. Морские ветры с Витриолового Залива свистят и жгут, словно плеть из пара. В дни самых сильных ураганов ты карабкаешься на волнорез, смотришь, как ревёт морская стихия. В остальные — слушаешь поучения приходских священников или помогаешь матери и другим Добытчикам собирать огненные опалы и феникс-камни с лавовых полей. Работа изматывает — и тело, и разум.
Кириан встречает тебя по пути домой. Он — сын главы поставщиков Скэнта, чистокровный азирец. Не все высокородные так плохи, но этот уверен — его кровь делает его кем-то большим. Он и его прихвостни плюются в тебя словами: "пепельник", "погорелец", "низкосферник". Ты молчишь. Матрона Сельва учила терпению Сигмара.
Удар под колено валит тебя в грязь. Когда поднимаешься, слышишь их смех. Ты вспоминаешь наставления — о милосердии, о любви Сигмара к человечеству.
— Солдаты говорят, твой отец сошёл с ума, — говорит Кириан. — Война его сломала. Ушёл в пустоши, как тень.
И ты слышишь голос. Может, это сам Сигмар?
"Врежь ему!"
Ты поднимаешься. И бьёшь.
Руки взлетают с детской яростью — искренней, пылающей. Удары по лицам. Хруст носов. Кровь и сломанные зубы. Ты валишь Кириана на землю и пинаешь его по визжащей морде. Ты бьешь ещё раз. И ещё.
Сильные руки оттаскивают тебя. Кириан с дружками убегают. Хмурый Дробо Врагсон тащит тебя в кузницу. Дуардин тоже азирец, но добрее прочих. Отмывает тебя. Говорит только одно: обида — это обида. Но мстить надо по закону. В этом вся суть цивилизации.
Они напали первыми, — шепчет внутренний голос. — Они начали. Теперь не тронут. Такова жизнь.
Так тебе нравится больше.
Следующее десятилетие не щадит никого. Добытчики гибнут зря: в лаве, от налётов. Ты привыкаешь к смерти, но не к злости. Совет Скэнта не выделяет охраны. Все силы — магистрам Коллегиума, что изучают артефакты, добытые ценой жизней твоих друзей. Когда удаётся зажать одного в угол, спрашиваешь: почему вы не поможете? Тот не отрывает взгляда от книги.
— Тебе не понять важность нашей работы.
Цинизм растёт. Ты споришь с матерью — до самого её конца. В один день ее легкие сгорают от пепла. Люди приносят соболезнования. Ты их не хочешь. Они так же пусты, как и горе.
Ты хочешь снова, как с Кирианом. Прямо. Просто. Без вины.
Наверное, поэтому ты вступаешь в Наемную Стражу Скэнта. Дисциплина сурова, как на фронте. Но это имеет смысл. Ты быстро овладеваешь мечом, твой отряд начинает тебя уважать. Марат сочиняет про тебя песнь. Впервые — ты что-то значишь. Их уважение — нечто настоящее.
Ты на стене, когда город атакуют. Броня мародёров — цвета запёкшейся крови. Огонь фузей рвёт их тела, но они бросаются вперед с раскрытыми объятиями, будто встречают смерть с любовью. Их вой перекрывает выстрелы.
— Кровь… крова… — ты не расслышал. Похоже на гимн. Обет.
Некоторые добираются до стены, лезут по костяным лестницам. Перед тобой встаёт одна — с топором в руке и свежевальным ножом в другой. Ты ловишь её топор щитом, осколки летят в стороны. Изо всех сил отражаешь удары. По уставу, тебя должны прикрыть. Но не могут — вокруг резня.
Ты просишь сил. Чтобы победить. Чтобы раздавить. Глядишь в равнодушное небо и молишь: всё отдам, только дай мне это.
И в этот момент ты чувствуешь. Решимость. Ярость. Ты впечатываешь щит ей в лицо, мечом вспарываешь живот. Её кровь хлещет тебе в лицо. Она падает. Ты — сверху. Щитом — по черепу. Ещё. И ещё. Кровь. Кость.
Переломный момент. Воины берут верх, отбрасывают врага. Но некоторые смотрят на тебя… с ужасом.
Но ты победил,**** — шепчет внутренний голос. —**** Что они уставились? Это и есть война.
Ты победил. Разве этого мало?
Кожа обожжена пеплом. Голод грызёт внутренности. Ты идёшь, спотыкаясь, на ногах раны.
До арены ты был спокоен. Не первый бой. Ещё после стены, тебя звали в "общество". Без культа, без догм. Просто, чтобы поддерживать форму. Реальные клинки. Молитвы Сигмару — в теории. Ты всегда молился своему красному богу. Может, это и был Сигмар. Ты об этом уже не думал.
Сегодня Конклав сносит лачугу, где ты рос. Под неё строят арсенал. Может, из-за этого ярость и вспыхнула. По правилам — до первой крови. И кровь была, когда твой нож вышел из затылка Марата. Он уставился, не веря, и рухнул.
Может, остальные бы прикрыли, замяли это. Не узнаешь. Ты сбежал. Через люк в подвале. Через потайной ход через стены Скэнта. В пустошь. Кровь Марата на твоих руках.
Потом… Марат был ничтожен. Он думал, что поэт. Но был жалким, эгоистичным пьяницей. Ты пил с ним, терпел. Все его "шутки", которые звучали, как яд. Все прощали Марата. Но он не вызывал жалости.
Ты его ненавидел.
Ты натыкаешься на жалких варваров, грызущих что-то мёртвое. Они вскакивают — клинки наготове.
Убей их, — шипит твой бог. —***** Убей.*
Сила возвращается. Звериная, отчаянная. Ты бросаешься на самого большого. У тебя всё ещё нож. Ты вонзаешь его в череп. Мозг течёт.
Потом — пустота. Ты глядишь на мертвое тело. Тошнит. Рука дрожит, хочется выбросить нож.
Один из варваров хрипит:
— Наш лорд должен тебя увидеть.
А куда ещё тебе идти? — шепчет внутренний голос.
Их вождь, Тарзкул, зовёт себя жрецом. Его орда молится разным красным богам — с львиными головами, с ножами вместо волос, с латунными когтями. Твой бог — без лица. Ты никогда не связывал его с Губительными Силами, которых тебя учили бояться. Но Тарзкул говорит, что все боги войны — это лица одного: Кхорна.
Имя звучит как кощунство. Но сердце бьётся сильнее. Не было выбора — тебе вырезали символ черепа на лбу, заставили жрать человечину. Чем это отличается от сигмаритов с их знаками-кометами?
"Кровь Кровавому Богу! Черепа — для Трона Черепов!" — таков единственный закон. И разве он не похож на учения Сельвы?
Ты пробираешься сквозь пепельный лес с группой налетчиков. Черепа бренчат на поясе. Впереди — башня. Внутри прячутся разведчики.
Крики. Авангард бросается в бой. Ты прыгаешь через баррикаду, рассекаешь череп. В башне — тот самый маг, что игнорировал тебя. Он лежит, грудь выпотрошена. Тарзкул рыщет в потрохах, молится.
"Он украл твою добычу."
Ты бросаешься на него. Он ловит удар, чуть не валит тебя. Его клыки — латунные — вонзаются в плечо. Боль. И снова — сила.
Ты хватаешь его за череп. Он смотрит. Ты выворачиваешь шею. Ломаешь. Потом — семь ударов лбом.
Череп трескается.
Сила остаётся. Ты трогаешь рану — там чешуя. Дар.
Ты проливаешь кровь, — рычит твой бог. — Неважно чью. Главное — чтоб лилась.
Дай мне ещё.
И ты даёшь.
Ты уже не считаешь ни месяцы, ни годы. Только убийства. И дары. За перерезанное горло Одро Громочелюсти — броня, растущая из плоти. За ведьму — рога. За победу в гробницах Артестийцев — топор Порожденный Войной, жадный до крови.
Убийства, имена… уже не помнишь. Не важно. Даже если дары не приходят, Кхорн ревёт от восторга. С каждым новым черепом — ты живешь.
Тебя зовут Вестником Смерти. Или одним из них — ваша орда выросла. Монстры. Рыцари на латунных зверях. Краснокожие твари из-за вуали миров. Ты едва их замечаешь.
Ты хочешь только убивать. Чувствовать силу. Знать, что жив.
Перед тобой — очередная крепость. Небо кровавое. Дождь — красный.
Ты несёшься вперёд, вопя, по телам. На стене — дуардин, его руки покрыты ожогами, как после долгих лет в кузнице. Ты вонзаешь топор в его лицо и бросаешь обмякшее тело со стены. Ты наверху. твои воины с боем прорываются через ряды сигмаритов. На тебя бросается отряд. Убиваешь трёх одним ударом Порожденного Войной. Четвёртому ломаешь лицо ударом лба. Священницу — за шею. Хруст.
Ты оборачиваешься на крик. Какой-то маршал с двуручным мечом встаёт против тебя. По его благородному лицу, искаженному плохо сросшимся носом, пробегает удивление. Узнал? Возможно. Его удары точны, оставляют шрамы.
Но что такое боль? Просто ещё одно напоминание, что ты жив.
Ярость вспыхивает, как тысяча горнов. Полнее, чем когда-либо. Возвышенная. Камени дрожат под твоими шагами, когда ты наваливаешься на врага — мир сужается до одной-единственной правды: гнева. Тебе ничто не может навредить. Ты — не воин. Ты — орудие. Смерть. Мясник. Вечный. Ты ловишь его клинок — ломаешь. Ты хватаешь его за грудь — ломаешь. Прежде чем азирец падает, ты хватаешь его — за руку, за лодыжку — и тянешь. Он разрывается в брызгах бурой жижи. Его позвоночник болтается в воздухе, как судорожно извивающийся угорь.
Твой рёв сотрясает небеса. Город горит. Воины прорвались за стены, обезумев от жажды крови, воют, требуя кровавую дань Кхорна. Кто-то ещё сопротивляется. Ты убьёшь их. Ты убьёшь всех. Ты сложишь их черепа в…
Топор врезается в спину. Холод разливается по внутренностям. Ты качаешься, теряешь равновесие и падаешь с парапета. Высоко. Но ты всё равно достигаешь земли.
Над тобой всё так же пылает небо. Ты хрипишь, извиваясь в рубиновой луже, что растекается из-под тебя, тянешься к топору. Мимо тебя проносится воин — воет от ярости, от крови. Это он тебя? Или кто-то другой? Они вообще заметили?
Мир вокруг меркнет. Ты вслушиваешься, в надежде — услышать голос своего бога.
Разве ты не угодил ему?
Разве не убивал достойно?
Но в ответ — тишина. Ему все равно, откуда льётся кровь. Лишь бы она лилась.
Далеко, за миллионы лиг, в грязном переулке среди шторма, ребёнок рождается в крике и крови.
Он кричит.