— Я устал от этого спора, — сказал король Айнур.
— Но ты всё же терпишь его ради меня, — ответил Одем. — Мало кто из Ахелианцев способен задуматься о вещах столь глубоких.
— Потому что такие вещи лучше оставлять вам, Ишараннам. Вы так обожаете звук собственных голосов, что можете философствовать до тех пор, пока не высохнут океаны.
Одем нахмурился, но в уголках его губ скользнула тень улыбки. Айнур всегда симпатизировал Провидцу Душ, несмотря на его склонность к самокопанию. Их дружба была редкостью среди Идонет. Воины-Ахелианцы редко видели в Ишараннах нечто большее, чем соперников, ведь хрупкое равновесие власти между двумя кастами не прощало слабости. Но король Айнур ценил острый ум Одема и уважал его мужество говорить то, что другие предпочли бы утопить в бездне.
— И что ты хочешь, чтобы я сделал? — произнёс Ахелианец. — Отозвал воинов? Отправил их обратно в анклав с благородными намерениями вместо душ? С каждым годом всё больше наших детей рождаются с Увяданием. Если мы не будем охотиться за душами — мы исчезнем.
— Не путай мои слова со слабостью наземников, — сказал Одем. — Мои руки по локоть в крови. Столетиями я выискивал в приливах сильные души и вёл тебя к ним. И вот мы снова здесь — вынуждены повторять.
— Значит, мы согласны.
— Нет, не согласны. Я говорю не об одной вылазке, а о будущем нашего народа.
Айнур раскрыл ладони в жесте приглашения:
— Знаешь иной путь, Провидец? Говори, и я выслушаю.
— Не знаю. Но мне и не позволяли искать. Никто из моего ордена по-настоящему не пытался отыскать другой путь. Лучший путь. А за это время другие преуспели. Морати-Кхейн вознеслась до божества. Настоящее вознесение! Человеческий повелитель создал бессмертных воинов из самого небесного полотна, и его армии сдерживают силы Разрушения. Даже Теклис-Творец вдохнул новую жизнь в свою погибающую империю. А мы? Мы довольствуемся тем, чтобы существовать в вечной стагнации. Проклятые, питающиеся украденными душами.
Айнур молчал, обдумывая услышанное. Слова Одема были, по сути, обвинением в адрес самого уклада жизни Идонет — единственного, что они знали веками. И то, что их вообще можно было произнести, лишь подчеркивало: так мало кто из их народа осмелился бы подумать подобное. Но, как бы Айнур ни отвергал слова Провидца Душ, они не давали ему покоя.
— Скажи мне одно, — тихо произнёс Одем. — Каждый раз, когда мы убиваем, чтобы продлить собственные жизни — разве мы не доказываем правоту Творца? Не показываем ли мы, что стали теми самыми чудовищами, которых он хотел уничтожить? Лучше я приму небытие, чем стану этим.
— А я нет, — с твёрдостью ответил король Айнур. — Я охотно пожертвую своей честью, если это обеспечит будущее нашему народу. Пусть даже это будущее будет суровым и кровавым.
Они молча наблюдали за Намарти, что, цепляясь за скалистые утёсы, поднимались всё выше, скользя по вздымающимся потокам эфирного моря. Под холодным светом двойных Гиранитских лун они казались бледными призраками. За утёсами прятался вражеский лагерь, из укрытия в темной расщелине Одем и Айнур могли различить силуэты часовых. Тем оставалось жить считанные мгновения.
— Сегодняшний набег будет щедрым, — сказал Айнур.
— Да, — отозвался Одем. — Пожалуй, так и будет.
Поначалу казалось, что Одем был прав. Враг был неосторожен, быть может, ослеплён слишком лёгкими победами. Часовые были вялы, некоторые — пьяны до беспамятства. Один за другим они падали, не издав ни звука, когда стрелы Намарти вспарывали глаза и глотки. Море-туман бесшумно опускалось на лагерь, накрывая палатки, и магия эфирного моря гасила костры, затуманивала умы и рассыпалась кошмарами в головах смертных. Пока те цепенели, в бой вступила фаланга Айнура.
Король мчался на своем морском коне Малот, сабля в руке крошила врагов. Его воины из Стражи Ишлаэн неслись следом, и их Фангморские угри шипели от удовольствия, когда эфирное море окрасилось свежей кровью. Души, вырываемые из тел, уже тянулись к огням Душеловов. Намарти настигали врага, стрелки выпускали стрелы на ходу, а пехота крушила врагов клинками-ланмари.
— Морские эльфы! — выкрикнул бородатый воин, прежде чем клинок Айнура разрубил его гортань.
Они были жестоки, эти татуированные, закалённые убийцы. Они тоже грабили, как Идонет, но искали лишь добычу и резню. Их души были искалечены, и Тёмные Боги не отдадут их без боя. Но они всё ещё были людьми. Всё ещё смертными. И потому — пригодными для жатвы.
— Окружить их, — приказал Айнур. — Никого не упускать.
Всадники Ишлаэн сомкнули кольцо, энергия трещала по бокам их морских скакунов. Айнур рубил до боли в плече. Но чем больше падало врагов, тем сильнее нарастало беспокойство: уж не слишком ли слабы эти воины? Где остальные?
И тогда воздух раскололся от звуков рогов войны. Они доносились отовсюду, и эфирный туман, прежде помогавший, теперь мешал видеть. Слышался гул шагов. Завывания существ, обитающих в тёмных углах царств.
— Мой король? — спросил Лаген, капитан Ишлаэн, и даже его голос, всегда спокойный, звучал тревожно.
— Они знали, что мы придём, — пробормотал Айнур. — Ждали нас…
Лаген не успел ответить — нечто с неба пробило его коралловую броню, пригвоздив к седлу. Его Фангмора взбесился, но тело Лагена, пронзённое тёмным копьём, уже обмякло. Из тумана вышли тени — не пьяные солдаты, а тёмные чемпионы, в зачарованных доспехах, с иконами трижды-проклятых богов.
— Ко мне, Морсарр! — крикнул Айнур. Всадники сомкнулись в клин, доспехи засверкали, заряженные биотоком. Айнур ударил пятками Малота, и тот понёсся в бой. Фангмора мчались за ним, врезаясь молнией в ряды врагов. Плоть врагов дымилась. Айнур вогнал саблю в лицо рогатой твари, Малот встал на дыбы, разрывая другого когтями.
Но враг оправился. Сомкнул ряды. И началась настоящая бойня.
К моменту, когда враги были отброшены, стало ясно — Дом-Ханн не получит от этого набега пользы. Слишком много Намарти пало. Хотя вражескую засаду удалось отбить, множество душ оказалось запятнано и непригодно для ритуалов Ишараннов. Их собственные потери были раной, что не заживёт быстро.
— Как они узнали? — прохрипел Одем. Слова с трудом различались за хлюпаньем крови в горле.
Айнур вздохнул:
— Не скажу. Но мы не первые, кого заманили в ловушку. Наши пути стали известны наземникам. Даже магия Ишараннов не может скрыть нас полностью.
— Они заманили нас… — выдохнул Одем и хрипло рассмеялся. Смех перешёл в кашель, брызнувший кровью.
Король Айнур склонился к умирающему другу. Осколок копья пробил грудную клетку Провидца Душ. Даже самые искусные лекари были бессильны. Тело перевязано водорослями и намазано мазью из яиц алмазоголовых акул. Но всё, что это давало — облегчение последних минут.
— Теперь ты видишь, почему мы должны измениться? — спросил Одем. — Это существование ведёт нас к гибели. Миры сжимаются вокруг нас, друг мой. Наши деяния больше не скрыть. Мы были вынуждены эволюционировать однажды, чтобы выжить. И должны сделать это снова.
— Тише, — сказал Айнур.
Одем зарычал от боли — грубый, неестественный звук из уст обычно мягкого Ишаранна.
— Я умираю, — выдавил он. — Но передаю тебе мои сомнения. Мои страхи.
— Я не философ. Я воин. Что мне делать с сомнениями?
Ишаранн-Провидец Душ схватил Айнура за горло, больно впившись ногтями в обнажённую кожу. Его глаза сузились, оскал, стиснутые, перепачканные кровью зубы, придавали ему дикий, почти пугающий вид. Для любого идонета было немыслимо прикоснуться к своему сородичу подобным образом, и Айнур был настолько потрясён, что не знал, как реагировать.
— Думай, — прорычал Одем. — Чувствуй. Спроси себя, какой путь действительно правилен, а какой лишь кажется удобным. Настанет день, когда идонетам придётся сделать выбор — быть может, самый важный за всю нашу долгую и трагическую историю. Твой долг как короля, как правителя, — сделать всё, чтобы мы избрали верный путь.
Затем Ишаранн содрогнулся, и жизнь покинула его. Рука безвольно соскользнула с горла Айнура. Король поднял взгляд к небу, где первые лучи сияния Хиша уже пронзали облака, заливая поле битвы золотым светом. Скорбь была роскошью, которую идонеты редко могли себе позволить, и всё же смерть Одема оставила в его душе глухую боль. Казалось, сейчас он должен совершить нечто подобающее — произнести слова памяти, исполнить какой-нибудь погребальный обряд или хотя бы символический жест. Но он не мог представить, что именно, и потому лишь молча смотрел на мёртвого Ишараннаю
— Государь? — тихо произнесла одна из спутниц Одема, худощавая женщина в серебристых одеждах, сотканных из водорослей. Слышала ли она их разговор? Слова Одема не были преступлением, но большинство Ахелианцев и Ишараннов сочли бы их безумием.
— Возвращайтесь к работе, — сказал Айнур, закрывая Одему глаза. — Собирателям душ предстоит потрудиться, если мы хотим восполнить сегодняшние потери.
Он ещё не был готов взглянуть в лицо самой суровой правде. И, как он понимал, его народ тоже. Время для размышлений, возможно, ещё придёт, но не тогда, когда анклавы стоят на самом краю гибели. Пока же король Айнур будет жить со своими грехами.
И всё же, даже заставив своё сердце остыть и вновь сосредоточившись на том, что требовало немедленного исполнения, Ахелианец вновь и вновь слышал в глубине сознания последние слова своего друга. И подозревал, что они останутся с ним навсегда.